— Но разве вас не волнует будущее? — спросил Инглхарт. — Ведь вас могут перевести в Миддлтон, в обитую войлоком палату...

Мэтьюэн небрежно махнул рукой.

— А мне все равно. Я и там смогу развлечься.

— А что станет с Джонни, с пожертвованием Далримпла?

— Чихать я на них хотел.

В этот момент приоткрылась дверь и в палату заглянул санитар, дабы убедиться, что непредсказуемый пациент на месте. В госпитале не хватало служителей, и за профессором не могли установить постоянное наблюдение.

— Я вовсе не говорю, что не люблю Джонни, — сказал Мэтьюэн. — Но когда к тебе приходит реальное чувство пропорции, как это случилось со мной, то начинаешь понимать, что человечество — всего лишь пленочка плесени на поверхности слепленного из грязи шара, и что никакие усилия, за исключением питания, крыши над головой и развлечений, не стоят потраченной на них энергии. Первые два пункта мне пожелали обеспечить власти штата Коннектикут, а мне остается позаботиться о третьем. Что у тебя там такое?

Они правы, подумал Инглхарт, он стал научным гением с безответственностью ребенка. Повернувшись спиной к двери, репортер вынул из кармана семейную реликвию: большую плоскую серебряную фляжку, верно послужившую еще во времена знаменитого сухого закона. Она досталась ему в наследство от тети Марты, а сам он собирался завещать ее музею.

— Абрикосовое бренди, — прошептал он. Джонни проконсультировал его о вкусах Мэтьюэна.

— Ну вот, Брюс, это уже нечто осмысленное. Неужели ты не мог произнести этого раньше, а не взывать понапрасну к моему чувству долга?

Фляжка была пуста. Айра Мэтьюэн откинулся на спинку стула и вытер со лба холодный пот.

— Не могу поверить, — пробормотал он. — Не могу поверить, что я был таким, как ты сказал. О, боже, что же я натворил!

— Много чего, — сказал Инглхарт.